November 14th, 2012

Насилие: субъективное и объективное (Жижек)

К "случаю Дмитрия Виноградова", да и не только. Из Жижека "О насилии":
"Есть один старинный анекдот о рабочем, которого подозревали в воровстве: каждый вечер, когда он уходил с завода, тачку, которую он катил перед собой, тщательно досматривали, но найти ничего не удавалось – она всегда была пустой. Наконец охрана догадалась: рабочий воровал сами тачки...

Если и существует объединяющая идея, которая проходит красной нитью через bric-a-brac[1] нижеследующих размышлений о насилии, то она заключается в том, что тот же самый парадокс относится и к насилию. Мы привыкли сегодня связывать насилие с преступлениями и терактами, не говоря уже о масштабных войнах. Нам нужно научиться отстраняться, освобождаться от чар этого непосредственно зримого «субъективного» насилия, насилия, совершаемого какой-либо четко опознаваемой силой. Нужно понять, что ведет к появлению подобных вспышек насилия. Отстранение позволяет нам распознать насилие, которое лежит в основе самих наших попыток борьбы с насилием и содействия толерантности.

Такова отправная точка, возможно, даже аксиома настоящей книги: субъективное насилие – это лишь наиболее зримая вершина треугольника, который включает также два других вида насилия. Есть «символическое» насилие, воплощенное в языке и формах, в том, что Хайдеггер назвал бы «нашим домом бытия». Как мы увидим позднее, это насилие работает не только в очевидных – и широко изученных – случаях речи-ненависти и отношений социального господства, воспроизводимых в наших привычных речевых формах: есть еще более фундаментальная форма насилия, которая принадлежит языку как таковому, насаждаемой им определенной смысловой вселенной. Помимо него существует еще и то, что я называю «системным насилием», под которым понимаются нередко катастрофические последствия спокойной работы наших экономических и политических систем.

Суть в том, что субъективное и объективное насилие невозможно различить с одной точки зрения: субъективное насилие воспринимается в качестве такового лишь на фоне ненасильственного нулевого уровня. Оно кажется нарушением «нормального», мирного положения вещей. Но объективное насилие как раз и являет собой насилие, присущее этому «нормальному» положению вещей. Объективное насилие невидимо, поскольку оно поддерживает тот самый стандарт нулевого уровня, благодаря которому мы воспринимаем нечто как субъективное насилие. Таким образом, системное насилие представляет собой некое подобие пресловутой «темной материи» в физике, дополнение слишком зримого субъективного насилия. Оно может быть невидимым, но оно необходимо для объяснения того, что в противном случае кажется «иррациональной» вспышкой субъективного насилия.
...
Вместо того чтобы обращаться к насилию напрямую, я бросаю на него несколько взглядов со стороны. И для такого косого взгляда на проблему насилия имеются свои причины. Моя исходная посылка состоит в том, что в прямом взгляде на насилие содержится нечто глубоко мистифицирующее: подавляющий ужас насильственных действий и сочувствия жертвам неумолимо оказывает отвлекающее воздействие, мешая нам мыслить. Беспристрастное концептуальное изложение типологии насилия по определению не должно обращать внимания на его травматическое воздействие." (полностью здесь стр. 5 - 10)
Близко к этому - статья Ениколопова о насилии.

Жижек про идентичность (национальную, в т.ч.) и эмансипацию

Хорошо сформулировано, поэтому вытащил отрывок из его книги "О насилии":


Collapse )

На той же логике держится и борьба за эмансипацию: кон­кретной культуре, в отчаянной попытке защитить свою иден­тичность, приходится подавлять универсальное измерение, действующее в самой ее сердцевине, ибо разрыв между част­ным (идентичностью этой культуры) и универсальным рас­шатывает ее изнутри. Именно поэтому аргумент «оставьте нам нашу культуру» не выдерживает критики. Во всякой ча­стной культуре люди на самом деле страдают, женщины -протестуют, когда их подвергают обрезанию, и эти протес­ты против узкоконкретных принуждений частной культуры формулируются с точки зрения универсальности. Подлинная универсальность - это не «глубинное» ощущение того, что разные цивилизации, поверх всех различий, спаяны осново­полагающими ценностями и т. д.; подлинная универсаль­ность «является» (актуализирует себя) как опыт негатив­ности, неадекватности себе, конкретной идентичности. Формула революционной солидарности - не «давайте будем снисходительны к нашей непохожести»; речь не о пакте ци­вилизаций, а о пакте битв, вспарывающих цивилизации, о союзе между тем, что в каждой цивилизации подрывает ее изнутри, борется с ее давящим ядром. Нас объединяет одна битва. Более верная формула будет, следовательно, такой: несмотря на непохожесть, мы способны увидеть базовый ан­тагонизм, беспощадную битву, в которую мы все вовлечены; значит, давайте объединимся в нетерпимости и соединим силы в одной битве. Иными словами, в эмансипационной борьбе не культуры с их идентичностью протягивают друг другу руки, но подавленные, эксплуатируемые и страдающие «части несуществующих частей» каждой культуры выступа­ют под одним знаменем.