al_ven (al_ven) wrote,
al_ven
al_ven

Categories:

«Экономический человек» в постмодернистской перспективе

Оригинал взят у al_ven в «Экономический человек» в постмодернистской перспективе

Отрывок из стати Постмодернистский удел "экономического человека". И.М. Девин

На ход его исследований решающее влияние оказала одна из ключевых методологических доктрин постмодернизма – деконструктивизм. Зародившись в 1960-х гг. как авангардное направление в западноевропейском литературоведении (представленное такими исследователями как Ж. Деррида, М. Фуко, Ю. Кристева, Р. Барт),  деконструктивизм в духе Франкфуртской школы социальной философии рассматривал любой художественный текст как воплощение  (чаще всего – неосознанное) тоталитарной по своей сути системы западного позитивистского рационализма (который трактовался как носитель буржуазной идеологии). В связи с этим ключевую исследовательскую задачу деконструктивисты видели в том, чтобы путём тщательного критического  прочтения текста выявлять в нём так называемые «неразрешимости» – внутренние противоречия и логические тупики, выявляющие его идеологическую природу. Несмотря на своё узкопрофессиональное – литературоведческое – происхождение, деконструктивизм обладал универсальным аналитическим потенциалом, благодаря чему одновременно с оформлением деконструкции в качестве самостоятельного теоретического направления происходила активная и весьма плодотворная экспансия основных её идей в самые разные сферы гуманитарного знания: социологию, политологию, историю, философию.

Экспортируя этот аналитический подход в экономическую науку, Ж. Бодрийяр своей первоочередной задачей назвал поиск источника тех теоретических проблем («неразрешимостей»), которые сопровождали ход дискуссии о модели «экономического человека». Корень этих проблем Бодрийяр увидел в логическом несовершенстве той позитивистской модели исследования, которая для профессиональных экономистов стала своего рода интеллектуальным клише и вплоть до начала 1950-х гг. не подвергалась переосмыслению. Ревизия методологических основ экономического анализа, начало которой положила статья М. Фридмана «Методология позитивной экономической теории» (1953), по мнению Бодрийяра, создала все необходимые основания для обновления модели «экономического человека». Но революционность её результатов не была оценена сообществом экономистов по достоинству, в связи с чем дискуссия по проблеме рабочей модели экономического человека и натолкнулась на указанную выше дилемму, оказавшись существенно менее продуктивной, чем это было возможно. Чтобы прояснить вклад Бодрийяра  в эту дискуссию, вкратце проследим ход методологических поисков, инициированных М. Фридманом.

В статье «Методология позитивной экономической теории» он предложил оригинальный для середины 20 века вариант примирения доктрин априоризма и крайнего эмпиризма, которые определяли климат в сфере методологии экономической науки того времени. Априоризм, основные идеи которого в работе «Очерк о природе и значении экономической науки» (1932) сформулировал Л. Роббинс, настаивал на приоритете дедуктивного метода, предполагающего построение теории на базе исходных аксиоматических предпосылок, которые в экономике могут быть получены путём интроспекции. «Ультраэмпиристская»  альтернатива, изложенная Т. Хатчисоном в работе «Значение и базовые постулаты  экономической теории» (1938), критиковала интроспективную основу теории за нереалистичность и абстрактность, отстаивая приоритет эмпирического способа разработки теории. Предложенный Фридманом выход из сложившейся ситуации опирался на инструменталистскую трактовку науки. Неявным образом отказываясь от поиска истины, Фридман в качестве решающего критерия оценки любой теории выдвигал её прогностические способности. Это позволяло, во-первых, в качестве исходного пункта теоретической работы сохранить базовый для априоризма пункт об аксиоматических предпосылках, которые у Фридмана приобретали форму допущений, свободных от проверки на реалистичность. А во-вторых, инструментализм предполагал сохранение требования об эмпирической проверке теории, которое в то же время сочеталось с требованием фальсификационной проверки на содержательность в духе К. Поппера.

Вплоть до начала 1970-х гг. методологическая концепция Фридмана стала одним из самых надёжных элементов неоклассической экономической теории, но к концу 70-х гг. методологический авторитет Фридмана перестал быть столь непререкаемым. С одной стороны, этому способствовало то, что ключевые положения монетаризма, которые отстаивал Фридман в полемике с кейнсианцами по вопросам экономической политики, не находили однозначного эмпирического подтверждения.  С другой стороны, ведущие позиции в области философии науки занял постпозитивизм. Ведущие его представители – Т. Кун и И. Лакатос [29] – доказывали, что попперовская фальсификационистская доктрина не реализуется на практике.  Сформулировав концепцию «научных парадигм», они продемонстрировали, что в реальности отбор теорий происходит не путём их проверки на потенциальную опровержимость (которая наталкивается на сопротивление их авторов, переориентирующих критику с центральных пунктов своих теорий на второстепенные с помощью введения оговорки «о прочих равных условиях»), а зависит от политических и дипломатических способностей их авторов. Кроме того, в среде экономистов получил признание тот факт, что и подтверждение и опровержение теорий с помощью эмпирических фактов связано с неразрешимыми логическими затруднениями. Если со времён формирования современной науки процедура верификация рассматривалась как соотнесение теории с реальностью «самой по себе», то к 80-м гг. ХХ века в большинстве гуманитарных наук широкое распространение получил тезис о том, что любые эмпирические данные не являются чистым слепком с реальности, а несут на себе отпечаток той или иной теории. Но существенного влияния на теоретические и даже чисто  методологические исследования экономистов этот тезис до сегодняшнего дня не оказал. Даже такой авторитетный экономист-методолог последних десятилетий как Дж. Ходжсон, неоднократно подчеркнув важность проблемы логического обоснования эмпирической проверки теории, фактически проигнорировал её, когда формулировал своё представление о прогрессе научного знания. Отстаивая в полемике с М. Фридманом и другими сторонниками идеи о возможности единственно верной методологии мысль о том, что, науку следует понимать как процесс последовательной смены одних теорий другими, он настаивает на том, что эмпирическая проверка должна оставаться одним из решающих факторов этого процесса [30]. Таким образом, склонность постпозитивистов преуменьшать роль традиционных позитивистских критериев отбора научных теорий в пользу социологических факторов, которая в случае П. Файерабенда принимает одиозные формы радикального плюрализма (признающего эвристическое равноправие науки, литературы, религии, мифологии) [31], получила  поддержку и в среде экономистов.

Категорическое несогласие с такой «примиренческой» позицией, игнорирующей революционный по своему значению факт логической необоснованности позитивистской концепции познания,  и является определяющей чертой позиции Бодрийяра в вопросе об «экономическом человеке». Подробно этот аспект своих теоретических взглядов он раскрыл в концепции «невозможного обмена».

Бодрийяр, проводя аналогию между научным познанием и экономическим обменом, говорит о том, что, как и между двумя обмениваемыми товарами, между теорией и реальностью устанавливаются отношения эквивалентности. Такое классическое (позитивистское) представление покоится на аксиоме о существовании объективной действительности, которая доступна непосредственному восприятию исследователя и как раз и составляет объект любой теории. Но признание того факта, что «непосредственное восприятие», доставляющее исследователю эмпирические данные для построения теории, на самом деле никогда не является непосредственным, а представляет из себя продукт ранее существовавших теорий (а, в конечном счёте – языка), приводит Бодрийяра к мысли о том, что  реальность «как таковая», «сама по себе» –  это только лишь форма мышления, а не объективный факт. Вне рамок системы координат, задающей представление о реальности (картины мира), реальность может характеризоваться только лишь неопределённостью. Неопределённость при этом Бодрийяр понимает так же, как это делал В. Гейзенберг при формулировке базового для квантовой физики представления о корпускулярно-волновом дуализме – возможности определять микрообъекты и как частицы и как волну [32]. То есть неопределённость предполагает, что исследуемый объект может быть определён бесконечным числом способов в зависимости от точки зрения, выбираемой теоретиком, но при это ни одно из этих определений не является более правильным, чем все остальные.

Для процесса познания это означает, что из давно известного факта взаимозависимости предмета и метода познания следует сделать следующий радикальный вывод: «..наука больше не открывает свой объект, а изобретает его» [33]. Из этого следует, что теория не может отражать реальность, не может быть её эквивалентом и, иными словами, не может обмениваться на реальность. Подобно системе плавающего курса валют, которые после отмены Золотого стандарта освобождаются от привязки к любым реальным показателям, наука обнаруживает свой абсолютно автономный характер [34]. Произвольно конструируя свой предмет, теории не могут отражать ничего, кроме себя самих. Симулируя объективную реальность, они становятся своим собственными эквивалентами и обмениваются только друг на друга. На смену упорядоченному позитивистскому миру, подчиняющемуся действию объективных законов, в трактовке Ж. Бодрийяра приходит недетерминистский «спекулятивный беспорядок» [35] «плавающих теорий» [36].

Признание столь радикальных следствий из теоретической ненейтральности эмпирических фактов делает необходимым, по мнению Бодрийяра, переформулировку цели теоретического анализа. Поиск истины в традиционном позитивистском смысле он однозначно отвергает, так как это предполагает создание замкнутой на себе теории (а потому неизбежно произвольной и «насильственной» интерпретации действительности [37]), которая на поверку оказывается не более чем мифом, который никогда не может быть ни доказан, ни опровергнут в созданной им самим системе координат (что было доказано ещё К. Гёделем в известной  теореме о неразрешимости формальных систем) [38]. Взамен он предлагает исследование генезиса теории, нацеленное на демонстрацию её произвольности и неизбежной логической порочности. Именно с таких методологических позиций Бодрийяр подходит к проблеме «экономического человека».

В отличие от рассмотренных нами оппонентов неоклассической модели Ж. Бодрийяр обращает свою критику не на очевидно нереалистичные её элементы (такие как полная рациональность, неограниченные  счётные способности или совершенная информация), а на такую якобы несомненную её составляющую, как определение потребления как удовлетворения потребностей с помощью экономических благ, обладающих полезностью. Вкратце проследим генезис этого определения потребления.

Современные исследования по истории экономической мысли чаще всего в качестве основных вех в истории этой концепции потребительского поведения называют, во-первых, «Исследование о природе причинах богатства народов» (1776) А. Смита и «Начала политической экономии и налогового обложения» (1817) Д. Рикардо, в которых были намечены основные контуры абстракции «экономического человека», движимого эгоистическим интересом, во-вторых, работы философов утилитаристов, прежде всего, И. Бентама («Введение в принципы морали и законодательства» (1789)), в которых эта абстракция получила этическое обоснование, и, в-третьих, исследования основателей маржинализма (Л. Вальраса, К. Менгера и У.С. Джевонса), в которых она получила статус методологически фундированного инструмента анализа [39].

Но «экономический человек» Смита и Рикардо не был их открытием. Базовая схема рационального человеческого поведения была проанализирована ещё Аристотель в работах «Никомахова этика» и «О душе» [40] форме практического силлогизма. Стремясь отделить действие от случайных и необдуманных поступков, он подчёркивал его обдуманный, сознательно обоснованный характер и, соответственно, определял как практическое заключение, выводимое из 1) представления субъекта о благе как конечной цели действия, 2) осознанного стремления (желании) к этому благу и 3) его представлений о существующих способах достижения блага и сложившемся положении дел. Этот силлогизм, объединивший в «большой посылке» субъективные (представление о благе и желание достичь его) и в «малой посылке» объективные (способы достижения блага) основания человеческого действия, задал то общее определение рациональности, которое  сохранило свою актуальность до сегодняшнего дня.

Классическая политэкономия начала 19 века, руководствуясь стремлением соответствовать позитивистским методологическим стандартам, трансформировала практический силлогизм в направлении его большей объективности. Прежде всего, это касалось понятия «благо», которое как у Аристотеля, так и впоследствии у средневековых моралистов носило метафизический оттенок. Неотделимое от понятий «порок» и «добродетель», оно имело подчёркнуто нормативный характер и не могло быть измерено эмпирически. В преодолении его нематериальности и заключалась решающая задача утилитаризма. Вслед за моралистами 18 века Э. Шефтсбери, Ф. Хатчесоном и Д. Юмом, доказывавшими моральную приемлемость стремления к удовольствию [41], И. Бентам и  Дж. Милль сделали из принципа удовольствия основу общественной морали. При этом в их этической концепции «благо» получало вполне «приземлённую» трактовку. Его заменяло понятие «полезность», которое определялось как способность предметов удовлетворять потребности индивидуума. Таким образом, одновременно с переопределением аристотелевского «блага» утилитаристы заменили абстрактное «желание», входившее в большую посылку практического силлогизма, на понятие «потребность», имевшее уже намного более узкий смысл материального интереса. Тем самым было сформировано узкое – практическое (или инструментальное) – определение рационального поведения как поведения, руководствующегося мотивом максимизации полезности и учитывающего ограниченность средств реализации этого мотива.

Такое преобразование античного понимания рациональности дало экономической науке начала 20 века рабочую модель человеческого поведения, которая была уже в полной мере научной, поскольку, с одной стороны, давала возможность законосообразного объяснения экономического поведения (как подчиняющегося закону максимизации полезности), а с другой – предполагала возможность объективных наблюдений и измерений (благодаря материальной трактовке потребностей и полезности).

Основанное на инструменталистской трактовке рациональности, определение потребления как процесса удовлетворения потребностей стало одной из тех редких констант, справедливость которых не подвергалось сомнению ни одной из школ экономического анализа. Как отмечает Бодрийяр, это определение единодушно принимается за основу теории потребления до сегодняшних дней благодаря тому, что понятия «потребность», «полезность», «предмет потребления» воспринимаются как нечто совершенно очевидное и экономистами и самими экономическими агентами. Но тем самым экономическая наука совершает фатальную ошибку, поскольку оставляет без методологического обоснования свои ключевые аналитические понятия, попросту заимствуя их из обыденной жизни. И именно пересмотр базовых понятий теории потребления, считает Бодрийяр, должен определять дальнейшее развитие дискуссии об «экономическом человеке», поскольку опора на интуитивно понятные, но при этом критически не осмысленные, а иными словами –  на логически не обоснованные понятия лишает  эту дискуссию научного характера (и в этом Бодрийяр абсолютно последовательно придерживается критериев современной научности, требующих критического  анализа непосредственных, «естественных» данных, поставляемых здравым смыслом) [42].

Ж. Бодрийяр утверждает, что определение процесса потребления как удовлетворения экономическим субъектом своих потребностей с помощью тех или иных благ является не чем иным, как сконцентрированным выражением идеологии, которая оправдывает систему общественных отношений, установившихся с приходом капитализма на смену феодализму. Это своего рода миф, который, по выражению Бодрийяра, «просто маскирует внутреннюю целесообразность порядка производства», когда утверждает, что «люди апостериори неким чудесным образом нуждаются как раз в том, что произведено и предложено на рынке» [43]. Тройственная структура этого мифа, в рамках которой противостоящие друг другу потребитель и предмет потребления соединены понятием «потребность», определяется, как считает Бодрийяр,  не действительными закономерностями потребительского поведения, а внутренней логикой рационального объяснения человеческой деятельности.

Уже античное представление о рациональности, сформулированное в аристотелевском практическом силлогизме, содержит в себе логический круг, поскольку связь между желанием и поступком является, на самом деле, не причинно-порождающей, а концептуальной. Поскольку описание мотива поступка неизбежно включает в себя описание самого поступка (и наоборот), то любое причинное объяснение сводится к тривиальным утверждениям типа: «Х сделал А, потому что хотел сделать А». В конечном итоге каждое такое объяснение утверждает лишь то, что у действия были некоторые основания – то есть просто тавтологически воспроизводит аксиоматику причинного объяснения действия. В период своего становления современная гуманитарная наука не внесла в эту логическую схему качественных изменений, лишь придав ей объективистский характер.

Развивая эти размышления, Бодрийяр утверждает, что «потребность» это не врождённая психологическая характеристика индивидуума, как полагает обыденное мышление и современная экономическая теория, а логически необходимый элемент рационального объяснения потребительского выбора. Она становится своего рода универсальной субстанцией, к которой сводятся как предмет потребления, так и потребитель. Ведь именно к потребностям, а точнее – к набору предпочтений (относительно полезных свойств благ), редуцируется человек в его экономическом определении; в то же самое время к полезным свойствам (которые оказываются содержанием предпочтений) приравниваются и экономические блага. Иными словами, в субстанции «полезностей/потребностей» они становятся логическинеразличимыми, попросту приравниваются друг к другу. Это позволяет Бодрийяру резюмировать, что  понятие «потребность» оказывается эквивалентом знака равенства в уравнении «экономический субъект» - «предмет потребления» [44].

Приверженность такому подходу не оставляет Бодрийяру никакой другой возможности кроме как признать объяснения типа: «люди приобретают ту или иную вещь как потребительную стоимость потому, “что они имеют в ней потребность”» [45] не более чем «”диалектической” игрой беспрерывного зеркального взаимодействия» [46], но никак не состоятельным научным объяснением. При этом понятие «потребность», служа своего рода «магическим мостиком» [47] между потребителем и предметом потребления,  обнаруживает свою бессодержательность.

Эта бессодержательность, в свою очередь, открывает безграничные возможности для теоретических спекуляций по поводу оснований потребительского выбора. Бодрийяр упоминает широко используемые современными экономистами классификации потребностей, в частности –  получившую наукообразное воплощение в работах А. Маслоу концепцию о разделении потребностей на «первичные» (базовые потребности низшего порядка) и «вторичные» (потребности высшего порядка), а также близкую к ней концепцию «естественных и искусственно созданных потребностей» [48], выдвинутую ещё первыми теоретиками монополистической конкуренции (См. Чемберлина) [49].

Не более теоретически состоятельным представляется Бодрийяру и стремление современных междисциплинарных подходов находить различные «неэкономические» мотивации потребительского выбора. Все выделяемые ими индивидуально-биографические, утилитарные, психосимволические, социологические и прочие мотивы могут быть признаны одинаково «истинными», даже если противоречат друг другу (потребность в риске и безопасности, сходстве и отличии и т.п.). Схожая ситуация и в случае с широко распространёнными идеями об историчности и культурной специфичности потребностей, на которых выстраивается множество моделей потребления, характерных для различных цивилизационных контекстов или исторических эпох. Но теоретически эти модели неизбежно оказываются бесплодными, поскольку каждая из них «делается из смеси тех самых характеристических черт, объяснению которых она затем послужит» [50].

Таким образом, продемонстрировав тавтологичность и бессодержательность классической экономической модели потребительского выбора, Бодрийяр делает вывод о том, что:

«…психолог, экономист и т.д., полагая субъекта и предмет, оказываются в состоянии соединить их лишь благодаря потребности. Это понятие выражает отношение субъекта к предмету лишь в терминах соответствия, функционального ответа субъекта предметам и наоборот: таков функциональный номинализм, который кладёт начало всей психоэкономической идеологии оптимальности, равновесия, функциональной регуляции, адаптации потребностей т.д.» [51].

Своего рода залогом тавтологии, на которой стоится экономическое определение потребления, Бодрийяр считает идею о том, что полезные свойства вещи, её прагматические функции являются её сущностным определением. Как известно, эта идея была сформулирована ещё Аристотелем в «Никомаховой этике» при различении экономики и хрематистики. Потребительную стоимость он преподносил как истинное предназначение вещи, её субстанцию, тот конечный смысл,  который делал её элементом природной гармонии. Опираясь на свою концепцию неопределённости объективной действительности, эту «субстанционалистскую» точку зрения Бодрийяр отвергает, настаивая на том, что любая вещь «сама по себе» не может иметь никакого определения или сущности. По  его мнению, она является «ничем» [52], своего рода неопределённым субстратом, который, будучи вовлечённым в тот или иной вид человеческой деятельности, наполняется конкретным значением в соответствии с логикой, отражающей содержание этой деятельности. Бодрийяр выделяет четыре типа логики использования вещей [53]:

1)                функциональная логика практических операций, в соответствии с которой предмет получает статус орудия;

2)                экономическая логика эквивалентности, определяющая предмет в качестве товара;

3)                символическая логика амбивалентности, делающая предмет символом;

4)                логика дифференциации, придающая предмету статус знака.

Все четыре логики не являются открытием Бодрийяра: история их изучения достаточно богата и все они активно используются представителями всех тех гуманитарных дисциплин, которые исследуют потребительские практики. Логика эквивалентности и логика практических операций, описанные Аристотелем, развиты представителями политической экономии и окончательно систематизированы К. Марксом. Логика символической амбивалентности была открыта антропологами (М. Моссом, Б. Малиновским, М. Салинзом, К. Поланьи) при изучении  жизнеустройства примитивных народов. Символическим смыслом  вещь наполнялась, когда вступала  в ритуальный кругооборот даров, в ходе которого способность или неспособность преподнести ответный подарок становилась источником социальной иерархии. В этом ритуальном контексте вещь оказывалась воплощением конкуренции социальных статусов дарителя и одариваемого, символизировала их персональное взаимоотношение [54]. И, наконец, статус знака вещь получает, когда становится атрибутом социального положения своего обладателя. В соответствии с этой логикой вещь оценивается не по её полезности и  функциональности, а  по тому, насколько хорошо она способствует демонстрации социального статуса. Ближе всех среди экономистов к необходимости выделять эту логику подошёл Т. Веблен в работе «Теория праздного класса», описывая механизм праздного потребления [55].

Все эти четыре логики, по мысли Бодрийяра, в теоретическом отношении равноправны и ни одна из них не может претендовать на статус конечного – «субстанционального» – определения предмета потребления. Поэтому экономическая наука, закрепляющая этот статус за функциональной логикой, выполняетидеологическую, а не познавательную операцию. Выдавая потребительную стоимость (её прагматический смысл) за суть вещи, она делает её явлением того же уровня (степени) объективности, что и окружающий человека мир (отсюда же – и  современное понимание природы как бесконечной совокупности возможностей, открытие которых становится задачей естественнонаучных дисциплин), но делает это совершенно произвольно, опираясь лишь на «очевидность» бытовых (профанных) представлений.  И благодаря этому в предмете потребления  капиталистическая система и сама экономическая наука  получают универсальный и вневременной залог своего существования. При этом эта самая «очевидность» скрывает всю идеологическую работу, которая «…приводит субъекта к тому, чтобы мыслить самого себя как индивида, определённого своими потребностями  и своим удовлетворением» [56].

*   *   *

Таким образом, «экономический человек», как его трактует современная экономическая наука, оказывается, по мысли Бодрийяра, продуктом той же концептуальной схемы, в рамках которой сформированы понятия «потребность» и «предмет потребление» (в их общепринятом значении), а значит, «экономический человек», приравниваемый к потребительским предпочтениям – феномен столь же мифический. Преодоление этой мифической точки зрения и должно определять будущее преобразование рабочей модели «экономического человека», считает Бодрийяр.

Решающее значение при этом должно иметь, в первую очередь, отказ экономической науки от использования бытовых представлении об экономических явлениях. Это необходимо, поскольку последние формулируются не спонтанно, а подвергаются определённому идеологическому воздействию, конечный источник которого Бодрийяр однозначно не идентифицирует, но косвенным образом ассоциирует его с владельцами капитала.

Выявление идеологической составляющей бытового «здравого смысла» делает обязательным также и анализ его генезиса, опирающийся при этом на последовательный отказ от того «идеализма содержания», который фундирует как позитивистскую парадигму научного познания (с её презумпцией объективного мира, подчинённого рационально познаваемым законам), так и (на менее абстрактном уровне) идею о функционально-прагматической сущности всех окружающих человека вещей.

Приверженность заявленным принципам анализа должна, по мнению Бодрийяра, приводить к признанию исторического характера «экономического человека». Это, в свою очередь, означает, что выдвинутая классической политэкономией трактовка экономического отношения к окружающему миру как универсального измерения человеческой природы, является мистифицирующей.  Оно отвечает реалиям зарождения капиталистических отношений, которые и анализировали классики. Но только для этого типа общественно-экономического устройства оно и может быть адекватным. Внеисторичность такой трактовки должна быть подвергнута сомнению.

И именно на этой основе может осуществляться пересмотр абстрактной теоретической модели человека, которая в неоклассической версии под прикрытием принципа «Ф-твист» при любых её частичных модификациях будет оставаться инструментом идеологической работы, а не критического научного познания.

ИСТОЧНИК (и статья целиком): http://economicarggu.ru/2008_4/5.shtml

Tags: Бодрийяр, потребление
Subscribe

  • Футбол и абсурд

    Интерес к футболу как одна из реакций на абсурдность контекста человеческого существования. Столь большое внимание к столь бессмысленному мероприятию…

  • Теория личной выгоды - о мифах неолиберализма

    Теория личной выгоды и эгоизма как источника всякой человеческой мотивации является всего лишь самоисполняющимся пророчеством и лишена какой либо…

  • Антисолидарность: современные формы

    В связи с движением антивакцинаторов (и не только) интересная складывается ситуация, в частности в сфере работы. Пример не из интернета, не из…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments