al_ven


твои следы и есть твоя дорога

от фрагмента к фрагменту


Previous Entry Share Next Entry
Слотердайк о деньгах и цинизме
al_ven
Мне очень понравился этот яркий отрывок из «Критики цинического разума». Слотердайк, конечно, неоднозначный мыслитель, но (для меня) интересный.
Многие мысли можно и надо развивать. Опять к проблеме денег и товарно-денежных отношений. Как человечество встало на этот путь — это один вопрос, но надо сходить сходить с этого пути. Что получается — если начинаешь торговать и использовать деньги, то остановиться практически не возможно. Слотердайк об этом и пишет. И дело (как он это также подчеркивает) не в какой-то там «жадности», то есть не в «чертах характера» и не в мифической «человеческой природе». Система, система отношений всё определяет.
Остановиться нельзя, границы, за которой надо оставить в стороне торговлю и деньги, просто нет, и всегда готовы самооправдания — и тут уже про когнитивный диссонанс можно вспомнить https://al-ven.livejournal.com/563575.html. Систему денег вряд ли возможно поставить под контроль, оставить её в каких-то рамках; на мой взгляд, невозможно. Надо бы обо всём этом написать поподробнее, (а про цинизм вот ещё полезная книга, и Жижек недавно о просвящёном цинизме говорил, в группе есть ссылка) не забывая и про теорию коммуникации и даблбайнд, но сейчас
Слотердайк

"Деньги — это абстракция в действии. Ценность — туда, ценность — сюда, бизнес есть бизнес. Деньгам все глубоко безразлично. Это среда, в которой приравнивание различного осуществляется на прак­тике. Как ничто другое, они обладают способностью приводить раз­личное к общему знаменателю. Точно так же, как газетная бумага и киноэкран безразличны к содержанию того, что на них печатается или показывается, деньги сохраняют непоколебимое безразличие по отношению к столь разнообразным товарам, которые обмениваются на них. Уже римлянин Веспасиан понюхал монету, будто подозре­вал, что она воняет, и иронически заметил: «Не пахнет». Сегодняш­ние буржуазные экономические науки в основе своей есть не что иное, как «не пахнет» на более высокой ступени. В хвалебной песне в честь свободного рыночного хозяйства модернизированные деньги как капитал находят сообразную времени форму уверения в том, что они не пахнут физически и морально. В той мере, в какой речь ни шла о чем-либо другом, кроме как о чисто экономических актах об­мена, ни одному философу, не говоря уже об экономистах, не прихо­дило на ум проверить феномен денег на циническую валентность. В их теориях капиталистическое товарное хозяйство беспрестанно подтверждает свою непахучесть. Разве оно не апеллирует к наилуч­шей из всех возможных моралей — к справедливой цене и свобод­ному договору? Там, где возникает личное богатство, обязательно объявляется кто-нибудь, кто начинает уверять, что оно было «зара­ботано» самым моральным путем, «собственными достижениями». Ведь только зависть может вызывать склонность морально пори­цать хороших деловых людей.
Конечно, сторонники принципа «не пахнет» в лице своих пред­ставителей-интеллектуалов признавали известные моральные слож­ности товарного и денежного хозяйства, а именно: при взгляде на расходование денег даже защитникам существующих отношений должны были бросаться в глаза некоторые сомнительные явления. Пожалуй, Георг Зиммель был первым, кто эксплицитно исследовал возникающую с появлением денег проблему цинизма. Ведь если день­ги, как говорят, обладают «покупательной способностью», то до ка­ких пределов и в каких областях она может простираться? Если день­ги выставляются против товаров, произведенных на рынок, то, есте­ственно, решение вопроса о том, передается ли товар обладателю денег, зависит только от цены. Это остается чисто экономическим вопросом, решение которого всецело зависит от расчета стоимости.

Но Зиммель доводит свои рассуждения до таких процессов обмена, при которых деньги обмениваются на «ценности», о которых неиз­вестно, относятся ли они к разряду товаров. Его «Философия де­нег» открывает цинический феномен в том факте, что деньгам, как кажется, присуща способность вовлекать в обменный бизнес и те блага, которые не являются товарами, так, будто они являются тако­выми. Это явная продажность всех и каждого, кто в капиталисти­ческом обществе поддается воздействию постепенного, однако по­стоянно углубляющегося процесса цинической коррупции. «Чем в большей степени здесь все интересы концентрируются на деньгах, тем в большей степени заметно, как на них обмениваются честь и убеждения, талант и добродетель, красота и здоровье души, и тем более насмешливый и легкомысленный настрой будет возникать по отношению к этим высшим ценностям жизни, которые продаются, также обладая ценностью (Wertquale) *, как и товары на воскресном базаре. Применимость понятия рыночной цены к ценностям, кото­рые, по самой сути своей, не подлежат никакой иной оценке, кроме оценки, связанной с их категориями и идеалами, есть завершенное объективирование того, что представляет цинизм в субъективном отражении» (Philosophic des Geldes. Miinchen, 1912. S. 264)*.

Циническая функция денег обнаруживает себя в способности впутывать высокие ценности в грязные «гешефты». Колебания по поводу того, можно ли обсуждать все это, используя понятие «по­купательная способность», вполне оправданы. Там, где экономичес­кая ценность денег оказывается способной, как выражается Зим­мель, втягивать в «гешефт» внеэкономические ценности — честь, добродетель, красоту,— у денег проявляется, наряду с покупатель­ной способностью, и другая способность, которая лишь аналогична первой, но не идентична ей. Это способность вводить в соблазн. Она обретает власть над теми, чьи желания, потребности и жизнен­ные планы обретают форму выставленного на продажу, а в капита­листической культуре таковы, в большей или в меньшей степени, все. Только в ситуации универсального соблазна,— в которой под­давшиеся соблазну к тому же уже давно считают слово «коррупция» чересчур большим перегибом в моральном плане,— описанный Зим-мелем-«легкомысленный настрой» по отношению к высшим ценно­стям жизни (отныне — так называемым высшим ценностям жиз­ни) может стать общей культурной атмосферой. Это не что иное, как описанный нами в начале книги «универсальный диффузный цинизм».

Карикатура: «Все имеет свою цену, в особенности то, что не­возможно купить за деньги». Эта фраза вылетает, подобно облачку, из рта крупного европейского финансового магната конца XIX века, расположившегося за столиком в отдельном кабинете, в расстегнутом фраке, с сигарой в руке, на коленях которого сидят две голые дамы из хорошего общества. И по контрасту: американский миллиардер, как его, возможно, представляли себе в двадцатые годы запуганные жители Старого Света, в путешествии по Европе: «Well, boys, было бы смешно, если бы вам не упаковали в чемодан Европу за несколь­ко долларов. Отдельный чек — за то, что эти напускающие туману немецкие мыслители именуют „cooltoor" *. Наконец, наймем по кон­тракту римского папу». Такие покупательские фразы карикатурно изображают вторжение материального в «идеальную» сферу ценно­стей. Капитал неудержимо коррумпирует все связанные со старыми формами жизни ценности — не важно, покупает он их при этом в качестве декорации или источника удовольствия либо устраняет их таким образом как препятствия. (В этом заключается диалектика «предметов антиквариата»; старая вещь «выживает», если подвер­гается капитализации; а подвергается капитализации она в силу спе­цифической для капитализма динамики модернизации, ускоряющей «устаревание».) С этой стороны капиталистическое общество неиз­бежно подталкивает лежащая в его основе циническая по отноше­нию к ценностям динамика. Ведь в его природе — постоянно рас­ширять зону того, что покупается. Таким образом, оно продуцирует не только множество цинизмов, но и, как моральный довесок, свое собственное возмущение ими. Оно в соответствии со спецификой своего идеологического взгляда на вещи может понимать цинизм денег только как рыночный феномен. Неоморализаторские и неоконсер­вативные фразеологии без особого труда находят здесь свои обличи­тельные примеры. Ни с чем капиталистическая форма экономики не уживается так хорошо, как с гуманистическими сетованиями на пор­тящее нравы влияние «всемогущих» денег. Money makes the world go round f — разве это не ужасно?

Таким образом, и партии сторонников принципа «не пахнет» приходится признать наличие некоторого душка. Однако она прила­гает все усилия, чтобы свести цинизм использования денег к соблаз­няемое™ индивидов. Плоть слаба, если деньги готовы на все. Вещи всякий раз могут быть изображены таким образом, будто в дурно пахнущих актах обмена повинны недостойные люди, играющие в них главную роль. Если на них возлагается главная ответственность, не так трудно признать наличие известных «моральных проблем, не играющих, впрочем, решающей роли»; что поделаешь, и они тоже внутренне присущи рынку. Ведь соблазнение — в смысле «руковод­ства потребностями» — принадлежит к числу основных его принци­пов. Как только замечают циническую функцию денег, ее сразу же строго ограничивают сферой обмена и потребления, в которой, как принято выражаться, «порой не обойтись» без отдельных дурно пахнущих вторичных моментов. Но кто, спрашивается, будет от­рицать на этом основании преимущества системы в целом? Чтобы не говорить о цинизме, социологи охотно мастерят теории модерни­зации, которые благосклонно-лукаво относят «смену ценностей» на счет прогресса.

Если мы глубже вникнем в смысл написанного Зиммелем, от нас не укроется, что он имеет в виду особую форму продажности высоких ценностей. Очевидно, речь идет здесь о чести, добродете­ли, красоте и душевном здоровье «женщины». И это тоже можно «купить». Проституция — в узком и широком смысле — это сама суть цинизмов обмена, при которых деньги в своем жестоком без­различии стаскивают на свой уровень и ценности «более высокого порядка». Нигде больше циническая потенция денег не проявляется столь резко, как там, где они взрывают особо оберегаемые облас­ти — чувство, любовь, самоуважение — и заставляют людей про­давать «самих себя» чужим интересам. Там, где «человек» выносит на рынок свои гениталии, капитал во внешней реальности сталкива­ется с тем, о чем он предпочел бы вовсе не знать в сфере внутренней, в сфере жизни души.

В каком-то отношении жаль, что Маркс в своем известном ана­лизе товара не исходил из проституции и связанной с ней особой формы обмена. Такой подход сулил бы явные теоретические пре­имущества. Будучи главой партии сторонников принципа «Пахнет»*, он должен был бы использовать любую возможность для того, что­бы продемонстрировать цинизм денег. Женщина, выступающая в роли товара, могла бы стать здесь поистине убийственным аргумен­том. Однако нельзя начинать с теории проституции книгу, которой предназначалось стать библией рабочего движения. Поэтому Маркс пытается поначалу раскрыть тайну эквивалентного обмена на при­мерах совершенно невинных продуктов, таких как пшеница и желе­зо, сюртук и холст, шелк и сапожная вакса.
...
Итак, вторжение Маркса в сложные морально-экономические вопросы, связанные с прибавочной стоимостью, переносит направ­ление атаки уже на сам способ производства. Таким образом, марк­сизм превосходит по силе любой возможный вердикт, порицающий цинические «уродливые проявления», сопровождающие использо­вание денег на рынке. Суть дела не в том, что деньги, как принято выражаться, заставляют слабеть женщин «высокой нравственнос­ти» и мужчин «твердого слова». Это отдельная проблема. Нет, скан­дал начинается тогда, когда деньги как капитал систематически и регулярно предполагают необходимым условием для своего успеш­ного функционирования слабость мужчин и женщин, которым при­ходится предлагать на продажу самих себя. Это функционально-имморалистическая основа индустриальной экономики, базирующей­ся на принципах обмена. Она всегда строит свой расчет на том безвыходном положении, в котором оказываются более слабые. Она основывает свой непрерывно продолжающийся круговорот прибы­ли на том, что существуют большие группы людей, которые не зна­ют иного выбора, кроме альтернативы: «Жри, что дают, или сдох­ни». Капиталистический экономический строй основывается на воз­можности шантажа тех, кого жизнь поставила в чрезвычайное в актуальном и виртуальном плане положение, то есть на шантаже людей, которые завтра будут голодать, если не будут работать се­годня, и которые завтра не получат уже никакой работы, если не согласятся на те условия, которые предлагаются им сегодня.
Маркс ищет цинизм неравного обмена не там, где его значение преуменьшается благодаря сведению к «отдельным уродливым про­явлениям», а там, где на него, как на основополагающий принцип, опирается вся структура производства. Следовательно, он полагает, что по этой причине деньги при капитализме никогда не перестанут дурно пахнуть, а именно: дурно пахнуть нищетой рабочих. В срав­нении с этим борделизация культурной надстройки представляет всего лишь вторичный процесс. Левые теоретики «декаданса» описывают его весьма точно и ярко. Но великое открытие политической эконо­мии Маркса состоит в том, что она раскрывает за экономическим морально-политическое; за феноменом заработной платы она видит власть. Маркс показывает, что «свободный договор о труде» между рабочим и предпринимателем включает элементы принуждения,
шантажа и эксплуатации. (Забавным образом предприниматели с момента возникновения организованного рабочего движения утвер­ждали, что шантажируют именно их.) В интересах самосохранения те, кто не может предложить ничего, кроме рабочей силы, подчиня­ются интересу «другой стороны», нацеленному на получение при­были. С этим архиреалистическим расширением поля зрения ана­лиз, произведенный Марксом, однимается от простой позитивной теории, относящейся к предметной сфере экономики, до критичес­кой теории общества.
Если при взгляде на сферу обращения и на сферу потребления цинизм капитала предстает как форма искушения, то в сфере произ­водства он проявляется как форма насилия *. Как деньги, выступа­ющие в форме платежного средства, искушают высокие ценности и вовлекают их в проституцию, так деньги, выступающие в форме ка­питала, насилуют рабочую силу в сфере производства товаров. При всех этих сделках требование реальной эквивалентности обменивае­мых друг на друга товаров оказывается иллюзорным. Акты обмена, осуществляющиеся под сильным давлением искушения и насилия, делают беспредметной любую попытку достичь равноценности об­мениваемого.

Капиталистическая система остается в большей степе­ни системой нажима, чем системой ценностей. Шантаж и принуж­дение, в том числе и в скрыто насильственной форме договоров, зак­лючаемых «без насилия и принуждения», составляют подлинную историю экономики."

Recent Posts from This Journal


  • 1
Спасибо. Очень интересно.
>>> если начинаешь торговать и использовать деньги, то остановиться практически не возможно… Остановиться нельзя, границы… просто нет, и всегда готовы самооправдания

Согласен полностью. Ваше утверждение даже можно логически доказать.

>>> Как человечество встало на этот путь — это один вопрос…

Люди обязательно должны были придумать такую идею, как деньги. И, более того, любые мыслящие существа, вероятно живущие на планетах, вращающихся вокруг других звёзд, тоже изобретут деньги, если для жизнедеятельности им необходимо обмениваться материальными продуктами.

>>> … но надо сходить с этого пути.
>>> Систему денег вряд ли возможно поставить под контроль, оставить её в каких-то рамках; на мой взгляд, невозможно.

Избавиться от денег (сойти с этого пути) не получится. Систему денег придётся «изобрести заново». ЭТО ВОЗМОЖНО. Зло не в самих деньгах, а в том, что они примитивные. Технологии – это тот инструмент, который надо правильно применить.
Юк Хуэй: «Технологии должны стать частью нас, функцией разума»

Как там будет в будущем, надо ли полностью переизобретать систему денег (вместе со всей социальной системой", либо полностью отказываться от денег, переизобретая систему - это, наверное, будут решать люди будущего, если они и социум до этого дорастут.
Я не вижу для себя смысла сейчас наставать на правильности какого-либо одного из этих вариантов.
На текущий момент более актуально то, чтобы как можно больше людей стали задумываться над этими проблемами и начали задавать вопросы, а не воспринимали всё как "естественную и неизменную" данность, чтобы они учились мыслить другую жизнь, другие альтернативы.
Ведь с психологическими проблемами получается. Человек настолько сживается с проблемой, что не может даже представить себе жизнь без неё. ОН даже не может себе представить - вот завтра я проснусь и депрессии, а что я буду делать, чувствовать, на что будут направленны мои мысли, он не этого не представляет. Один из путей психотерапии - на первом этапе помочь ниу начать думать в этом направлении.

Ух ты! Как ваши слова правильны!

Именно для того, чтобы «дорасти» до иной социальной (и финансовой) системы нам придётся переосмыслить себя. Новый мир не рождается на манифестациях и баррикадах. Проблемы нужно размыслить. Нужен другой язык описания (социального) мира.

Мы (человечество в целом) оказались в ловушке. И не первый раз. Вот, например, человек античного полиса не представлял себе мир без рабов:
«Рабы есть у всех» (Лисий)
«Мы – свободные, ведь живём трудом рабов» (Еврипид)
«Существует вечный и неизменный закон: побеждённые становятся рабами победителей» (Ксенофонт)
И ведь они заблуждались!

Так же заблуждаются наши современники. Миллиардер не принёс обществу столько благ, чтобы распоряжаться эквивалентами труда в таком количестве. Он крадёт чужой труд.

Будущее гораздо ближе чем кажется. Залог тому – все эти телекоммуникационные и информационные технологии.

"Будущее гораздо ближе чем кажется. Залог тому – все эти телекоммуникационные и информационные технологии."

Конечно. Близость будущего зависит от нас, наших коллективных действий.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account