al_ven (al_ven) wrote,
al_ven
al_ven

Category:

Делать худшее, зная лучшее (Слотердайк, цинизм и пр.)

Наиболее интересные (мне)) места из "Критики цинического разума" и некоторые, скажем так, параллели.
"Делать худшее, зная лучшее" (полная цитата ниже) - тут, мне кажется, приблизительно такая же история, что и в случае психологических проблем. Есть какая-то, образно говоря, зона, где,например, алкоголик еще боле-менее ясно понимает, что ЛУЧШЕ - не пить (вообще, иди столько), и он может не пить, так нет ещё весомой химической зависимости, но он начинает пить. Но лучше найти пример, где нет химии. И это не сложно. Семья, погрязшая в скандалах, враждебности, недоверии, рукоприкладстве - всё это в каждом случае начиналось не с самого начала отношений и наверняка всегда есть какая "серая" ("сумрачная") зона, когда мрак только начинает сгущаться, но ещё видно, что лучше и что хуже, даже полутона ещё различимы. А потом - всё, пиздец, мрак то есть, ну или что-то вроде этого, когда без помощи извне (психотерапевта, например) разобраться совсем или почти невозможно. Эта зона есть, хотя границы, конечно, размыты. В тех случаях, о которых пишет Слотердайк, в зоне "мрака" всё-таки сознание уже теряет свою Просвещенность, а альтернативные способы реагирования на социальный контекст легко обесцениваются, превращаясь в "невозможные", "нереалистические" ("альтернативы нет"); карта принимается за реальность, ну и т.д. В принципе, выпутаться из этого, выйти из-под тотального давления социальной среды можно и, вероятно, легче, чем справиться с химией, но для этого нужно определённые шаги. Но мне интересна прежде всего эта сумеречная зона - КАК происходит радикальное сужение восприятия реальности, как отсекаются иные способы реагирования на ситуации и возможность конструирования иных реальностей? Как этого не допускать???
Хотя... я вовсе не удивлюсь, что проблемы эти, в целом, изучены, всё разложено по полочкам, но... используются эти знания совсем для противоположных целей. Большой Капитал купил всё и всех давно - и учёных, и их открытия))) Вообще-то я не люблю конспирологию, но порой сложно удержаться от параноидальных и фантастических предположений))) Да и конце концов, если у тебя паранойя, это не значит, что тебе никто ничего не хочет плохого))
Но даже если всё так, то надо просто искать другие варианты, другие решения.
А Слотердайк пишет интересно. Много важных тем затрагивает. И довольно ярко, остро. Про актеров и характеры, например, очень хорошо.

Цитата 1
""В психологическом плане современного циника позволительно понимать как пограничную разновидность меланхолика, способного держать под контролем свои депрессивные симптомы и оставаться до некоторой степени трудоспособным. Да, при современном ци­низме весьма существенна способность его носителей к труду — вопреки всему, после всего и даже «тем более, что». Диффузный цинизм уже давно захватил ключевые позиции в обществе — в пре­зидиумах, парламентах, наблюдательных советах, дирекциях пред­приятий, среди лекторов и среди практиков, на факультетах, в кан­целяриях и редакциях. Вся их деятельность происходит на фоне не­которой элегантной горечи. Ведь циники не глупы, они вполне видят то Ничто, к которому все движется. Однако конституция их души достаточно эластична, чтобы включать в себя постоянное сомнение в смысле собственной деятельности, осуществляемой ради выжива­ния. Они сознают, что делают, но тем не менее делают это, посколь­ку действовать так их принуждает положение вещей и не заглядыва­ющий далеко инстинкт самосохранения; они говорят на одном и том же языке: «Ничего не попишешь». Иначе то же самое делал бы кто-то другой, и, возможно, еще хуже. Таким образом, новый интегри­рованный цинизм часто испытывает даже вполне понятное чувство —он ощущает себя жертвой и чувствует, что приносит жертвы. За твердокаменным фасадом прилежного подыгрывания другим скры­ты ранимость, несчастье и немалая потребность проливать слезы. В этом есть нечто от печали по «утраченной невинности», от печали, вызванной знанием того лучшего, против которого направлена вся деятельность и все труды.
Отсюда следует первая наша дефиниция: цинизм есть просве­щенное ложное сознание. Это модернизированное несчастное со­знание, над которым уже небезуспешно и в то же время напрасно поработало Просвещение. Оно усвоило просветительские наставле­ния, но не осуществило того, к чему они призывали,— и, пожалуй, не могло осуществить. Богатое и убогое одновременно, это сознание уже чувствует себя неуязвимым для любой критики идеологий; его ложность уже способна к отпору и отражению атак.
«Просвещенное ложное сознание» — кажется, что выбор та­кой формулировки равносилен удару по просветительской традиции. Сам этот тезис есть проявление цинизма в кристаллизованном со­стоянии. Однако он заявляет реальное притязание на значимость; его содержание и его необходимость раскрываются в предлагаемом очерке. С логической точки зрения, перед нами парадокс: как же может и какое право имеет просвещенное сознание быть ложным? Именно о том здесь и пойдет речь.
Делать худшее, зная лучшее — эта формула претендует на то, чтобы стать чем-то большим, чем просто проходным выражением; она претендует на то, чтобы выражать системный подход, стать мо­делью для постановки диагноза. Таким образом, она обязывает к ревизии Просвещения; она должна прояснить свое отношение к тому, что традиционно называется «ложным сознанием»; более того, она вынуждает подвергнуть ревизии ход Просвещения и работу по кри­тике идеологий, в процессе которой оказалось возможным то, что «ложное сознание» вобрало в себя и поглотило Просвещение. Если бы это эссе претендовало на превращение в исторический экскурс, то это был бы экскурс, посвященный модернизации ложного созна­ния. Однако замысел изложения в целом не исторический, а физио­гномический: речь пойдет о структуре дающего отпор и отражающе­го атаки ложного сознания. Я, однако, хотел бы показать, что эта структура не может быть понята без локализации ее в некоторой политической истории полемических рефлексий.
...
То, о чем в конечном счете идет речь,— это социальные и экзи­стенциальные границы Просвещения. Необходимость выживания и желание самоутвердиться смирили и унизили просвещенное созна­ние. Оно становится больным от того, что вынуждено принимать заданные ему отношения, которые для него сомнительны, от того, что ему приходится примеряться к ним, а в итоге и заниматься дела­ми, с ними связанными.
Чтобы выжить, приходится идти учиться в школу реальности. На языке тех, кто одобряет такой шаг, это называется взрослением, что отчасти правда. Однако это еще не все. Вовлеченное в эту дея­тельность сознание с некоторым беспокойством и раздражением ог­лядывается на утраченную наивность, которую уже не вернешь, по­тому что осознание необратимо.
Готфрид Бенн, сам выступающий записным адвокатом совре­менных цинических структур, дал, пожалуй, лучшую за этот век формулировку цинизма — блестящую, ясную и бесстыдную: «Быть глупым и иметь работу — вот в чем счастье». Полное содержание этого тезиса открывается только с учетом его оборотной стороны: быть интеллигентным и тем не менее исполнять свою работу — вот несчастное сознание в его модернизированной, больной Просвеще­нием форме. Оно не может снова стать «глупым», простодушным и незлобивым — невинности не возвратишь. Оно закосневает в убеж­дении, что отношения, к которым оно оказалось прикованным ин­стинктом самосохранения, крайне суровы. Делать так делать. При двух тысячах марок в месяц на руки (без налогов) потихонечку начи­нается контрпросвещение; оно основывается на том, что каждый, кому есть что терять, в частном порядке справляется со своим несчаст­ным сознанием или надстраивает над ним «служебные обязанности».
Новый цинизм — именно потому, что он существует как лич­ностная фундаментальная установка, применяющаяся к положению вещей в мире,— уже не бросается в глаза в той мере, в какой это соответствовало бы сложившемуся представлению о нем. Он обле­кает себя в форму деликатности, как мы вскоре увидим *, это глав­ное, ключевое слово, изящный эвфемизм для того, чтобы уйти от разговора об отчуждении. Приспособленчество, сознающее себя та­ковым и пожертвовавшее знанием лучшего в силу «вынужденной необходимости», уже не видит повода для того, чтобы агрессивно и скандально выставлять себя напоказ в обнаженном виде. Есть такая нагота, которая уже не воспринимается как разоблачение и не пред­полагает выставления на всеобщее обозрение никаких «голых фак­тов», на почву которых можно встать с веселым и ясным реализмом. Неоциническая сделка с реалиями представляет собой нечто жал­кое, а не суверенно-обнаженное. Поэтому и в методологическом плане не так-то легко найти способ выражения в языке диффузного ци­низма с его нечетко очерченным профилем. Он отступил и укрылся за скучной взрослостью, которая скрывает свое знание, уже не годя­щееся для атак, как некий постыдный недостаток. Крупные насту­пательные демонстрации цинической дерзости стали редкостью; они сменились приступами хандры, а для сарказма не хватает энергии. Гелен даже полагал, что сегодня уже и англичане не способны на ехидство, потому что запасы недовольства истощены и все стали считаться с реалиями. Разочарование и досада, которые последова­ли за предпринятыми атаками, уже не дают раскрывать рот настолько широко, что от этого могло бы выиграть Просвещение."

Далее, есть в книге места более важные, но эти актеры уже просто достали, точнее раздутое внимание к ним, мыльные пузыри.

"Экскурс 8. Актеры и характеры
Ведь это маскарад, а вовсе не реальность! Вы ведь не вылезаете из маскарадных костюмов! И. Рот. Бегство без конца. 1927
Вновь организующееся после войны пролетарско-революционное движение было обеспокоено ироническими метаморфозами буржуа­зии. В буржуазной культуре обрел законченность предсказанный Ницше вездесущий актерствующий тип, создающий ее атмосферу. И точно так же, как буржуазия во времена ее восходящего развития в борьбе против феодализма противопоставила аристократическим цинизмам свою мораль, требовавшую твердого и неизменного ха­рактера, выразители интересов революционного движения вновь воспроизвели антитезу твердого характера и актерства.
В своем эссе «Культурная позиция актера» (1919) Людвиг Ру-бинер, один из глашатаев экспрессионистского активизма, конста­тирует у актеров как профессиональной группы наличие буржуазно­го стремления к успеху и преуспеванию. Буржуазия перестала ис­пытывать презрение к этому сословию. Но презрение к актерам вообще не исчезло: сегодня к актерам относятся с «инстинктивным пренебрежением» «борющиеся классы». По мнению Рубинера, за этим стоит нечто такое, что много хуже презрения, а именно
недоверие к деятелю искусства, «неверие в то, что на него можно положиться, недоверие к его характеру, что приводит к отказу счи­тать актера своим собратом и соратником в борьбе. Ведь сегодня уже нет никаких возможностей для лавирования: либо ты принадле­жишь реакции, либо — революции. Пришло время выбора. А актер еще не выбрал»*.
По Рубинеру, актеры всего лишь «более или менее откормлен­ные обитатели зверинца» буржуазии, предназначенные для развле­чения публики, это агенты, занятые целенаправленным отвлечением от действительной борьбы. Они «кастрированные петухи-каплуны», рабы, предназначенные развлекать, продажные шуты, обреченные на «недочеловеческое существование»,— из-за их двойственной по­зиции в буржуазной культуре. На них падает подозрение в асоци­альности — тяжкое и невыносимое подозрение в глазах тех, кто говорит на языке «человека грядущего». Рубинер проклинает бур­жуазных актеров, взывая к новой социальности, указывающей в будущее: «новое сообщество», новое человечество. В его пользу сде­лает выбор лишь тот актер, который прекратит только «охотиться за ролями» и благодаря этому снова станет полноценным человеком, обладающим собственным характером и заслуживающим уважения сограждан. Лозунг Рубинера: «Характер снова в цене» (S. 323). В новом обществе, по его мнению, исчезнет тот тип актера, который существовал доныне, а на его место встанет «дилетант», превосхо­дящий его в духовном отношении, «выразитель мнения народа», с появлением которого придет к концу «эпоха проституирования ак­теров». Текст Рубинера читается как документ нового социалисти­ческого морализма, пик которого приходился на горячие месяцы после падения кайзеровского режима — к тому же у него за спиной стояла молодая русская революция.
Было бы излишне комментировать текст Рубинера; от этого нас избавило само последующее развитие событий, которое показало, что ключевая тенденция социальной психологии оказалась противо­положной: не актеры обрели твердые характеры, а «твердые харак­теры» все более и более превращались в актеров. Но из миллионов маленьких историй, складывающихся в большую, я бы хотел приве­сти одну, рассказанную Густавом Реглером. Она дает почувствовать атмосферу угара, царившую в среде видных берлинских коммунис­тов, которые тогда еще верили, что смогут с помощью голой ритори­ки оказать сопротивление победному шествию фашистов; мы опи­сываем события 28 января 1933 года, случившиеся за два дня до роковой даты.
День 28 января 1933 года был последним гротескным днем в Берлине. Канторович варил свою густую овсянку, когда я зашел к нему, чтобы спра­виться о почте... Я нашел в ней приглашение на «Зеленую неделю» — выс­тавку продукции сельского хозяйства. «Спроси Девальда,— сказал Кантро-вич,— он вчера побывал там».
Девальд, актер без ангажемента, вышел из кухни, надул щеки, выпятил живот, вставил в глаз монокль и принялся паясничать. «Зрелище просто ис­ключительное! Бестия наглеет. Производит слишком много овощей, ест мень­ше хлеба. Скоро все будет иначе... Четырнадцать лет марксизма закончились, не правда ли?» Теперь Девальд пародировал уже не помещика-юнкера из Во­сточной Пруссии, он имитировал голос Гитлера. Канторович помешивал свою кашку, которой он каждое утро приписывал целительное воздействие на орга­низм, говоря, что она нейтрализует яд ночных сигарет. Девальд спустил на лоб челку. «Я уже достаточно долго ждал! — завопил он.— Я стану канцлером с мухой под носом. Моя челка очарует всех немцев. Мои мешки под глазами станут новым идеалом красоты... Социал-демократы заползут у меня в мы­шиную норку. Коммунисты будут протестовать по квартирам...»
«Э!» — сказал Канторович и посмотрел слегка озабоченно на охальника, во всех насмешках которого сквозило что-то пророческое.
«Я не потерплю никаких возражений! — монотонно, но тем не менее истерично закричал Девальд, изображая „фюрера".— Нет никакого пролета­риата, это добро я отправлю в Москву, есть немецкий народ, и он последует за мной в самые худшие бедствия и в самую глубочайшую нужду, потому что у него есть верность, и он признает своего вождя, и он любит, когда ему хоро­шенько пинают под зад. Этот Шляйхер уже месяц и двадцать четыре дня находится у кормила, которое принадлежит мне... Но уж я задушу эту не­мощь, не пройдет и недели, как на Вильгельмштрассе будет одним генералом меньше, там будет великий вождь — и да поможет мне моя муха под носом и моя челка...»
Зазвонил телефон. Канторович снял трубку, поначалу слушал с сонным выражением на своем вороньем лице, поднял палец, призывая к тишине, затем нахмурил лоб, несколько раз кивнул и повесил трубку. Его лицо, казалось, еще более постарело, когда он сказал, косясь на Девальда: «Шляйхер подал в от­ставку. Канцлером будет Гитлер».
Девальд поспешил убрать челку со лба. У него был такой вид, словно он испугался, что мы убьем его на месте *."
Tags: Слотердайк, антикапитализм, цинизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments