al_ven (al_ven) wrote,
al_ven
al_ven

Categories:

Сублимационная эротика войны как способ бегства мужчины от женщины

Это название статьи Медведева. Концептуально я не во всем с ним согласен, я, скажем, не принимаю теорию "инстинкта смерти", а точнее  "эроса и танатоса". Да, я забыл уточнить, что В. Медведев - известный отечественный психоаналитик (о нем - на портале vapp.ru ), но я не имею цели разворачивать здесь и сейчас дискуссию по спорныи вопросам теории психоанализа и привожу эту статью просто как пример психоаналитического дискурса, весьма актуального для текущего момента, как и работы Фромма, о которых я уже писал и которые конечно более фундаментальны. Статья разбита на три части: первая, вторая, третья.  И немного цитат.
"...Война как социально-психологическое явление, представляющее собою санкционированное и организованное убийство группами мужчин друг друга, возникла в человеческой культуре на вполне определенном этапе, связанном с зарождением и укреплением института семьи. Независимо от разновидностей защитных рационализации, обычно сопровождающих это ритуализированное убийство, война, подобно возникшей одновременно с нею монотеистической религии, фактически выполняла всегда одну и ту же функцию, связанную с отреагированием бессознательного чувства вины, пробуждаемого подспудно инцестуозными семейными отношениями. Не случайно же в качестве наиболее типичных рационализации войны постоянно выступали защита Родины (т. е. блокировка страха травмы рождения) и интересы Отечества (т. е. отстаивания права на семейное отцеубийство, права самому стать отцом). Война как раз и являлась во все времена каналом выплеска вовне невротического страха мужчины перед женщиной в браке, а ее порождение — армия, организованная на основе смещенных по цели либидных импульсов, выступала при этом в качестве альтернативного семье подспудно гомоэротического мужского союза.       
   Соответственно, для придания войне и армейской службе статуса психологической комфортности нужны лишь два обязательных условия: создание и идеологическое поддерживание устойчивого канала фобийной проекции («образа врага» типа классического Дяди Сэма или не менее традиционного образа «злого чечена»), а также последовательное возведение семьи в ранг священного социального института. В условиях же длительного исключения из обихода военных каналов снятия инцестуозных переживаний происходит неизбежное разрушение института семьи, сопровождающееся резким падением рождаемости и ростом числа сексуальных девиации, и появление очагов деструктивного поведения в недрах жизненно важных социальных систем. При этом основные психологические функции войны начинает играть сама армейская система, что, в силу возрастной специфики призываемых на службу юношей, лишает ее психологической привлекательности.      
   Но как и у любого другого социально-психологического механизма, у военной ситуации есть и обратная, негативная сторона. Война, как впрочем и полноценная боевая подготовка, проводимая в мирное время, порождает деструктивность как особого рода форму психической защиты, носящую регрессивный характер.
Сегодня для нашей страны проблема психологических истоков деструктивности как особого типа личностной ориентации актуальна не только в силу наличия локальных военных конфликтов на территории России, участники которых потребуют широкомасштабной социально-психологической реабилитации, но и из-за того, что в период так называемой «перестройки» очаги социальной активности деструкторов вышли за пределы своего традиционного ареала (армия и спец. подразделения охраны правопорядка) и возникли вокруг нас в относительно мирной обстановке, причем имея явную тенденцию к расширению. В результате практически полного психологического разрушения армии как канала отреагирования деструктивного поведения и сферы аккумуляции деструкторов данные способы поведения и мышления проникают нынче в культуру детства и взросления, становятся нjрмой в политике (вплоть до танковых атак Президента России на российский же Парламент), экономике и даже в быту. Наша страна тяжело больна, заражена психологическим вирусом деструкции; люди, живущие в ней уже просто не замечают, что живут в боевых условиях, когда убийство стало средством решения проблем, а насилие — признаком правоты и законности притязаний. Психология людей постепенно трансформируется в сторону усвоения стереотипных форм проявления поведенческой деструкции. Рождается новый тип человека, воспринимающего насилие как норму коммуникации, и новый тип массы, объединяемой не общей любовью, а общей ненавистью и общим страхом. И отечественный психоанализ просто не может не сказать своего слова по этому поводу, не попытаться реконструировать глубинные механизмы и инфантильные истоки деструктивного поведения.      
   Тема деструкции традиционна для классического психоанализа, в режиме которого она особенно активно разрабатывалась накануне и после первой мировой войны. Здесь следует упомянуть классическую работу 3. Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия» (1920 г.), при написании которой основоположник психоанализа опирался на некоторые фундаментальные идеи Сабины Николаевны Шпильрейн, высказанные ею в знаменитой статье «Деструкция как причина становления», опубликованной впервые еще в 1912 году. По окончании же Второй мировой войны внимание мирового психоаналитического сообщества, волею судеб ставшего одной из жертв холокоста, было сосредоточено на психологии жертвы и палача, психологии концентрационного лагеря, психологии ребенка-сироты, психологии беженца и репатрианта и пр. Душевные же переживания простого участника боевых действий опять попали лишь под перо писателей, создавших картину жизни очередного "потерянного поколения" деструкторов, для которых адекватная социализация практически невозможна. Целью данной статьи как раз и является попытка привлечь внимание психоаналитически ориентированных исследователей и психотерапевтов к той совокупности глубинных мотиваций человека и способов их отреагирования, дальнейшее игнорирование которой чревато социальным сзрывом ( как это уже случилось однажды с нами в 1917 году).  

   В основании предлагаемый трактовки глубинной бессознательной природы деструктивного поведения как поствоенного эффекта (т.н. "афганский синдром") лежит концептуальная модель личности деструктора как особого рода защитной регрессивной трансформации стереотипов отреагирования травм инфантильного развития у мужчин, возникающей в боевых условиях.
Деструктор не является психически больным человеком (тут даже не корректно говорить о военном посттравматическом неврозе); он просто другой, он живет в иной психологической реальности и спонтанно воспроизводит иные стереотипы поведения, чем те люди, которые не прерывали цивилизационного влияния культурных ритуалов. Глубинным основанием деструктивного типа регуляции психической жизни выступает защитная регрессия к архаическим формам отреагирования первичных позывов, основанная на актуализации инфантильной «оральной агрессии». Центр шкалы глубинной мотивации смещается к символическому воспроизведению ситуации младенческого симбиоза с матерью (микромассой как результатом взаимоидентификации) и агрессивными реакциями на любые попытки (реальные или воображаемые) нарушить этот симбиоз. Деструктор выходит таким образом из сферы влияния инициируемых ритуалами цивилизации эдипальных переживаний, сопровождающихся бессознательным чувством вины, и представляет собой, поэтому, угрозу всей системе социальности.
    


Tags: общество, психоанализ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments