al_ven (al_ven) wrote,
al_ven
al_ven

Categories:

Кризис в эпоху его воспроизводимости

Поток информации и бесконечные разговоры на тему "мирового финансового кризиса" породили в моем воображении следующий образ: он (этот инфо-поток) в образе удава, гипнотизирующего последние остатки сознания (обывателя) и стремящегося его поглотить :) Хотя... эта спонтанно сложившаяся картинка несомненно выдает мой неподдельно глубокий оптимизм - на деле-то это сознание уже давно проглочено... :)   Сам кризис и разговоры о нем конечно же имеют своей целью скрыть реальность. На эту тему очень важной и актуальной остается вот эта глава из книги Бодрийяра "Символический обмен и смерть" (недоступен чего-то сайт, вот еще здесь есть, глава "Политическая экономия как симулятивная модель") . Глубоко Жан копает, хотя кое в чем я бы с ним поспорил, но не в этом дело - автор во многом иронизирует и его текст просто глупо воспринимать буквалистски - как набор "истин" и однозначных утверждений. Во многом я согласен с ним, восприятие мною многих вещей схоже с бодрийяровским. Экономика, финансы - то конечно лишь ширма, прикрытие, фикция, симулякры и т.к. в это *в их "реальность") людям становится все сложнее поверить - то они все более сильно начинают навязывать себя, навязывать видимость своей реальности - даже те, кто чрезвычайно далек от биржевых спекуляций, заврожено следят за индексами и курсами.
Можно остановиться на психологическом значении симулякра кризиса. Т.к. вся мегамашина цивилизации, включая экономику и финансы, служит не человеку, но человек служит ей, являясь ее винтиком в условиях постоянной циркуляции и доминирования иллюзии, что, якобы, полным ходом идет прогресс во всех сферах и мы уже живем в обществе "изобилия" и "свободы", то неизбежно теряется уверенность в реальности этих иллюзий, реальность как экономики, так и всех "достижений" цивилизации ставится под сомнение (смутное, бессознательное) и "кризис" дает возможность поддержать "спасительные" иллюзии - "существование" экономики становится более реальным, она же переживает кризис :) , а следовательно более "реальными" начинают ощущать и другие достижения.
Так, в невротических семьях кризисы и скандалы в определенном смысле "защищают" их участников от переживания экзистенциальной пустоты (т.е. от столкновения с реальностью) - они дают возможность поверить в то, что отношения еще существуют (в то время, как их УЖЕ нет), притом каждый, хоть на какое-то время, убеждается и в реальности  своего собственного существования.
Так же и "финансовом кризисе". Людям, живущим как роботы, все труднее поверить в реальность своей жизни - сколько не потребляй, сколько не бери кредитов, кризис несколько "встряхивает"... :) становится как-то "интереснее" жить, люди чувствуют некую "сопричастность" с "чем-то" и... начинают подсчитывать - на что могут упасть цены, что они смогут себе купить :) Тоже занятие. "Небанальное"... :)
Короче говоря, Матрица просто в очередной раз тестирует человека на подключенность к ней. Бодрияйр прав - человек бежит от ужаса симулякра... от осознания того, что его жизнь, его "единственная, неповторимая и уникальная" жизнь, которой возможно больше и не будет - является лишь ареной для разыгрывания каких-то кодов... Осознание этого - страшный процесс, потрясающий все основы, это очень тяжело.
Впрочем, можно и не бежать от этого
Бодрийяр:
"На этой эстетической стадии политической экономии, когда производство характеризуется целесообразностью без цели, рушится этико-аскетическая мифология труда и накопления. И вот капитал, рискующий погибнуть от этого разжижения ценностей, вновь обраща­ется с ностальгией к великому этическому периоду своей истории, когда производить еще имело какой-то смысл, — к золотому веку де­фицита и развития производительных сил. Чтобы восстановить целе­вые установки, чтобы реактивировать принцип экономики, нужно воз­родить дефицит. Отсюда — экология, позволяющая благодаря угрозе абсолютного дефицита восстановить этику энергосбережения. Отсю­да энергетический и сырьевой кризис — настоящий дар небес для сис­темы, которой зеркало производства являло одну лишь пустую форму, охваченную смятением. Кризис способен вернуть коду экономики его утраченную референцию, вернуть принципу производства ускользав­шую от пего серьезность. Мы вновь обретем вкус к аскезе, ее патети­ческую инвестированность, рождающуюся от нехватки и лишений.
Весь поворот к экологии, произошедший в последние годы, уже позволил запустить этот процесс возрождения через кризис — не кризис перепроизводства, как в 1929 году, а кризис системной инво­люции и повторного разыгрывания утраченной идентичности3. Кри-зис не производства, а воспроизводства (оттого невозможно опре­делить, какова в нем доля истины и симулякра). Экология — это про­изводство, питающееся призраком дефицита, обретая в нем естествен­ную необходимость, которая придала бы новую силу закону ценности. Однако экология действует слишком медленно. Более энергичную терапию дает внезапный кризис вроде нефтяного. Чем меньше нефти, тем заметнее становится, что у нас есть производство. Как только сырье вновь получает отмеченное положение, рабочая сила тоже об­ретает свое прежнее место, и весь механизм воспроизводства опять становится ясно постижимым. Механизму обеспечен еще один, новый оборот.
Итак, не надо паники. В тот самый момент, когда интенсивная мобилизация рабочей силы, сама ее этика грозят рухнуть, — как раз кстати случился материально-энергетический кризис, скрадывающий по­истине катастрофическое разрушение целевых установок производ­ства и переводящий его в разряд обычных внутренних противоречий (известно ведь, что эта система живет своими противоречиями).
Иллюзорно и представление, будто на известном этапе расши­ренного воспроизводства система капитала переходит от стратегии дефицита к стратегии изобилия. Нынешний кризис доказывает, что эта стратегия обратима. Иллюзия возникала из наивной веры в ре­альность дефицита или же в реальность изобилия, то есть из иллю­зии реальной противопоставленности этих двух явлений. На самом же деле они просто альтернативны, и стратегическое определение неокапитализма заключается в переходе не к фазе изобилия (потреб­ления, репрессивной десублимации, сексуального освобождения и т.д.), а к фазе систематического чередования одного и другого — дефи­цита и изобилия, — ведь оба они потеряли свою референцию, а сле­довательно и антагонистическую реальность, и система одинаково мо­жет играть то на одном, то на другом. Такова завершающая стадия воспроизводства. В политике подобная стадия наступает тогда, когда с нейтрализацией антагонизма левых и правых функции власти могут осуществляться как игра их чередования.
Именно эта недетерминированность терминов, нейтрализация диалектической оппозиции до простого структурного чередования производит столь характерное чувство неуверенности в реальности кризиса. Такое невыносимое чувство симулякра характерно для все­го связанного с систематическим функционированием кода, и его веч­но пытаются заклинать в терминах заговора. Кризис якобы подстеги­вается «крупным капиталом» — успокоительная гипотеза, поскольку в ней восстанавливается некая реальная экономико-политическая ин­станция и предполагается наличие некоего (тайного) субъекта кри­зиса, то есть какой-то исторической истины. Ужас симулякра отсту­пил: лучше уж что угодно другое, лучше уж вездесущая экономико-политическая фатальность капитала, лишь бы в нем был ясный смысл; лучше уж прибыль, эксплуатация и вся эта экономическая жесто­кость капитала, чем признание той ситуации, где мы живем и где все играется и переигрывается как простой результат кода. Неузнавание этой «истины» мирового господства (если у него есть истина) не ус­тупает по масштабу самому кризису, который впервые делает ее все­цело очевидной.
В самом деле, кризис 1929 года еще был кризисом капитала, измеряемого уровнями реинвестиций, прибавочной стоимости и при­были, кризисом (пере)производства, измеряемого целевыми установ­ками общественного потребления. А разрешен был этот кризис регу­лированием спроса через бесконечный обмен целевыми установками между производством и потреблением. С тех пор (это окончательно утвердилось с концом Второй мировой войны) производство и по­требление перестали быть двумя противоположными и потенциально противоречащими друг другу полюсами. Одновременно, вместе с са­мой возможностью кризиса, весь порядок экономики утратил и вся­кую внутреннюю детерминированность. Он сохраняется лишь как процесс экономической симуляции, сближающийся с процессом вос­производства, который его полностью и поглощает1.
Но существовал ли когда-нибудь реальный дефицит, а стало быть и реальность всего принципа экономики, — чтобы сегодня мож­но было говорить, что он исчезает и лишь играет роль мифа, да еще и альтернативного мифу об изобилии? Существовала ли исторически потребительная стоимость дефицита, а стало быть и абсолютная ценностная установка экономики, чтобы сегодня можно было сказать, что она исчезла в цикле воспроизводства, уступив место безраздель­ному господству кода, регуляции через код, которая и распоряжается пашей жизнью и смертью? Скажем так: экономика для своего само­производства (а она только и производит что себя самое) нуждается в таком диалектическом напряжении между дефицитом и изобили­ем , — однако система для своего самовоспроизводства нуждается се­годня уже только в мифическом оперировании экономикой.".
 

Tags: Бодрийяр, капитал, кризис, общество, психоанализ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments